Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

«5 уровней культуры» - ключ к Миру Полдня

«5 уровней культуры» - новая метода анализа социальных групп, социальных сетей и измерения социального прогресса, а также…


I. Итак, обещанная книга - это книга "Лидер и племя. Пять уровней корпоративной культуры".

Collapse )


II. Итак, начнём сначала. Почему надо читать книгу??
Collapse )

Догадки и предположения, список ДЦ. Совсем уже навскидку;-)
Collapse )


III. Итак, читать всё-таки надо. Представляю книгу.

Collapse )


IV. Это всё. Этот пост будет верхним, перепосты в vchernik и в 2academy + опрос только vchernik
Collapse )


V. Внимание:
[Spoiler (click to open)]

Не надо катить свою шарманку дискурса, у нас своя есть.
Я знаю, что каждый правильный дискурс считает, что здесь должен быть только правильный дискурс. Но я предлагаю провести мозговой штурм.

Прошу (прописью - ПРОШУ) придерживаться правил мозгового штурма:
• Начинает "юнга".
• Приветствуется больше идей хороших и разных.
• Полный запрет на критику.
• Можно только развивать, комбинировать и улучшать высказанные идеи/мысли.
Ещё раз повторяю: прошу (прописью - ПРОШУ) придерживаться правил мозгового штурма.

Вот такое ИМХО.
Это моё личное, персональное, индивидуальное ИМХО. Ваше ИМХО принимается, но если ваше ИМХО считает, что у меня не может быть своего ИМХО или что у моих авторов и комментаторов не может быть своего ИМХО - буду посылать ваше ИМХО в лес/сад.
ИМХО.
Я достаточно убедительно высказался??

Комменты закрываю на сутки, чтобы все правильные дискурсы (особенно отягощённые страстями) успели пройти мимо и сюда вернутся только те, кому есть о чём сказать по теме, а не по дискурсу.
promo 2academy july 21, 2013 00:06 11
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у vchernik в устройство примитивной группы по Добровичу К сожалению, книги Добровича​* в интернете не нашёл, делаю для поста выжимку, по основанной на ней статье Дроганова " Малые социальные группы". (В поясняющих примерах, пожалуй, нет необходимости. Выделено…

Карфагенский «совет ста четырех» - своего рода Бильдербергский клуб античности

Гай Аноним "С точки зрения Карфагена" (из 10 книг, способных усложнить мировоззрение)

Книга прозрачно намекает на грядущую 4-ю катастрофу (чуть подробнее в комментах).

Даю "Предварение" (только перечень трёх катастроф) и "ЗАВЕРШЕНИЕ ТОМА I".

Предварение
ТРИ КАТАСТРОФЫ

[Spoiler (click to open)]1) В Европу! Первая катастрофа — природная и экологическая
Революция и революционеры
Каменный хронограф
Италия — страна телят
Этрусский вопрос, римский ответ
2) Бронзовый коллапс
3) Третья катастрофа — столкновение цивилизаций




ЗАВЕРШЕНИЕ ТОМА I

[Spoiler (click to open)]В нашу задачу не входило подробное хронологические описание финикийско-карфагенской истории со скрупулезным перечислением дат, имен или сражений. Вполне сознательно выведены за скобки многочисленные войны Нового Города на Сицилии с тиранами Гиероном, Агафоклом и другими, с ионийскими греками в Ливии, с собственными мятежными наемниками на Сардинии и так далее почти до бесконечности.

В противном случае повествование растянулось бы втрое против нынешнего и читатель начал зевать от скуки — постоянно одно и то же! Создающиеся и распадающиеся нестабильные союзы, штурмы-осады похожие друг на друга как зерна граната, не прекращающиеся распри карфагенян с греками, дрязги между самими греками и конфликты греков со всеми остальными.

Читать о повседневной рутинной жизни не интересно, пускай таковая повседневность заключается в многовековой череде битв и походов. Сражения тоже могут надоесть, особенно если таковых переизбыток.

Концепция была сформирована следующим образом: показать сначала финикиян, а затем их прямых потомков из Карфагена во взаимодействии с иными цивилизациями Древнего мира. В развитии, на которое влияли внешние и внутренние вызовы. Причем первым внутренним вызовом, приведшем в итоге к формированию «коммерческой цивилизации» стала финикийская бедность эпохи Бронзового века — отсутствие природных ресурсов и сельскохозяйственных земель вынуждают финикиян заняться сбором морских раковин, стеклоделием и ремеслом, тогда как более богатые соседи в Египте и Месопотамии строят свои общества на фундаменте продовольственного изобилия и внешней экспансии.

Но можно ли считать восточную и западную Финикию полноценной цивилизацией, подобной, к примеру, Египту? Мы ведь знаем, что начиналось все с нескольких городов на побережье Леванта с мизерным населением и отсутствием любых исторических перспектив. Причем население с течением веков если и увеличивалось, то очень ненамного — размещать негде, площади слишком ограничены...

Основные цивилизационные «маркеры» — письменность, единая религия, язык, культура городов, развитое производство, — в Финикии присутствуют. Но прежде всего мы наблюдаем преемственность, как ведущий признак развивающейся цивилизации. Западные финикийцы, покинув метрополию и переселившись на отдаленные берега, на протяжении столетий сохраняли свою идентичность, не растворяясь в безбрежном океане окружавших народов. Изменив структуру государства и подход к внешней политике, Карфаген унаследовал от древнего Тира то, что делало финикийцев финикийцами — божеств праотцов, письменную традицию, почти не менявшийся со временем диалект, урбанистическую основу общества.

Другое дело, что в отличие от Эллады, пунийцы не стремились делиться своим культурно-цивилизационным наследием с покоренными и соседствующими племенами. Они не пожелали «карфагенизировать» Ливию, Иберию или западную Африку по своему образцу. То есть превратить (насильно или по доброй воле) всех прочих в условных «карфагенян».

Греки умудрились за минимальный срок эллинизировать даже суровых римлян, пускай и встречая сопротивление ретроградов наподобие Катона, убежденных, что «греческая зараза» погубит Рим.

Причина нежелания Карфагена стать цивилизующим центром, как кажется, состоит в «коммерческой составляющей» западно-финикийского общества, из которой проистекали закрытость и элитарность. Любой инородец, не-финикиянин, это прежде всего экономический конкурент — научи грека или иберийца пунийскому наречию, допусти его «в свой круг», и завтра он приведет десять других. А те приведут еще по десять.

Недаром карфагенский «совет ста четырех» по Аристотелю был замкнутой организацией избранных, эксклюзивным сообществом крупнейших коммерсантов. Своего рода Бильдербергский клуб античности, отбор в который производился не только по признаку личного богатства и влияния, но прежде всего по этнической и религиозной составляющей. Только карфагеняне, в крайнем случае тирийцы.

При этом Карфаген как государство оставался космополитично-открытым с невероятно благоприятными условиями для ведения частного бизнеса, если, конечно, предпринимательство остро не противоречило политическим и военным интересам Нового Города.

«Там каждому дают возможность стать богатым!» — непритворно восхищается Аристотель. В Карфагене не душат запредельными налогами. Не конфискуют собственность при смене власти. Управленческая бюрократия пусть и коррумпирована (как везде), но эффективна. Отсутствует мобилизационное бремя — армия наемная, следовательно ремесленника, квалифицированного рабочего на верфях или фермера не призовут под знамена, если наступит грозный час. Средний класс может быть спокоен: его интересы соблюдаются.

Карфаген в период расцвета действительно до смешного напоминал США 1865-1929 годов — страна, где любой человек, обладающий умом, деловой хваткой и стартовым капиталом способен получить то, что он заслуживает. «Коммерческая цивилизация» приветствовала частную инициативу. Но разница со «старой доброй Америкой» все-таки была существенна — неравноправие по признаку гражданства, вероисповедания и крови.

Пробиться на самый верх, в суперэлиту, после отстранения от диктаторской власти клана Магонидов стало невозможно. Средний, и даже высокий уровень доходов, мог подразумевать лишь участие в народном собрании — органе совещательном. Важные дела решались за толстыми стенами храмов и дворцов на холме Бирса немногими избранными.

«Избранность» элиты финикийского происхождения подразумевала «избранность» карфагенского среднего класса — тех самых работяг из бесчисленных мастерских, общинных «колхозов», крупных ремесленных предприятий, профессиональных моряков, строителей и чиновников. Мы, финикияне — не какие-то там варвары-ливийцы, греки или испанцы! А значит, незачем допускать чужаков слишком близко. Строить наши храмы на их землях? Прекрасно, пусть знают насколько грозны и суровы наши боги. Но целенаправленно обучать варваров письму, передавать им технологии, вводить в свою семью?

Нет, исключено.

В это же самое время фокейцы из Массилии изумляли диких галлов образцами греческого искусства и ремесла, передавали свое наречие и втолковывали варварам — будьте как мы! Станьте цивилизованными! То же самое происходило и в Италии. Патриархальный Рим начинал присматриваться к изумительным греческим статуям и поражающей воображение архитектуре, потихоньку учить греческий язык, осваивать алфавит (полученный греками от финикийцев, но радикально усовершенствованный гласными буквами) и сперва осторожно, а впоследствии с невероятной стремительностью перенимать культуру Классической Греции.

Финикия и Карфаген не захотели стать цивилизаторским фактором ни в Африке, ни в Европе. Не видели необходимости передавать свои знания другим народам — знали, что через два поколения, варвары будут знать и уметь все то же самое, а значит...

Значит, появится потенциальный конкурент.


* * *


Как и было сказано выше, мы нисколько не претендуем на полноту и всеобъемлющий охват информации об истории Финикии и Карфагена. В нашу задачу входило дать читателю общее представление о происходившем в те беспокойные времена. Указать на основных игроков, склонившихся над огромной шахматной доской Древнего мира, и вызвать у каждого читающего эти строки интерес к постижению тайн, интриг и удивительных странностей, сопровождавших строительство и крушение восхитительных и ужасающих зданий древних империй.

Как постоянно повторяет выдающийся польский писатель нашего времени Анджей Сапковский, нет ничего интереснее, чем самостоятельно копаться в исторической литературе, находить для себя новое, необычное и отчасти фантастическое. А потому чуть ниже дан немаленький список книг (многие можно найти в Интернете в свободном доступе), для того, чтобы любой заинтересовавшийся нашей темой мог бы сам, без посторонней помощи, отыскать ответы на вопросы, которые мы проигнорировали, о которых позабыли и умолчали...

Наша задача была проста: пробудить в вас любопытство. А дальше – сами. Самообразование творит чудеса, поверьте на слово старине Гаю Анониму!

Если хоть один из читателей, чей взгляд остановился на этой строке, когда-нибудь в будущем закопается с головой в пыльные библиотечные свитки, сопоставит доселе необъясненные факты, сделает свои выводы и в итоге напишет свою книгу о царстве Элам (ну например!), мы будем считать свою задачу выполненной.


* * *


На этом мы завершаем первый том работы, содержание которой хотелось донести до читателя с точки зрения Финикии и Карфагена и никак иначе. Без предвзятого, агрессивного и недоброжелательного отношения к финикийскому миру, присущего греко-римской традиции.

Финикияне никак не были святыми подвижниками. Алчные, упрямые, дерзкие до наглости, сребролюбивые и эгоистичные. Но при этом невероятно настойчивые, способные мгновенно приспособиться к любым неблагоприятным условиям, очень умные, изобретательные, любознательные и деловитые. Они стойко пережили столкновения с ассирийской, вавилонской и персидской цивилизациями, сломавшись лишь под напором вихря, порожденного Элладой.

О том, как эллинско-римская цивилизация безжалостно уничтожила Карфаген в грандиозном столкновении двух культурных миров, мы расскажем во втором томе.

Gaius Anonimus,

23 ноября 2017 по Р.Х.


Краткая хронология финикийско-карфагенского мира с IV по I тысячелетия.

Список использованной литературы

Что читать?! 10 книг, способных усложнить мировоззрение. Сергей Переслегин



Если кому-то лень смотреть видео, то вот список книг из комментариев. Некоторые и правда меня заинтересовали. Надо только отметить, что Гай Аноним имеет значение только до тех пор пока не опубликован труд Александра Оноприенко. А его можно читать здесь Блог Александра Оноприенко (социогенез). Особенно главу Мировой кризис 32: две главные проблемы Цивилизации. (В этом сообществе есть специальный тэг 2 проблемы цивилизации.)

[Spoiler (click to open)]Germogen D
2 недели назад (изменено)
список с "контрабандой":
1. Библия
2. Анафема. Нил Стивенсон
3. Посольский город. Чайна Мьевиль
[Город и город.Чайна Мьевиль]
4. Град обреченный. Стругацкие
5. Конструирование языков. Александр Пиперски
6. Человек безумный. Виктор Тен
7. С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген.Цикл «С точки зрения Карфагена».Гай Аноним
[средиземноморье в эпоху Филиппа II. Фернан Бродель]
[Загадка Прометея. Лайош Мештерхази]
[Пути истории. Дьяконов]
[После Рима. 192-430 по Рождеству. От «солдатских императоров» до Карла Великого. Книга первая. Гай Аноним]
[После Рима. 430-800 по Рождеству. От «солдатских императоров» до Карла Великого. Книга вторая Гай Аноним]
[Вокруг апокалипсиса. Миф и антимиф Средних веков. Гай Аноним]
[Игры обмена. Фернан Бродель]
8. Страна вечного лета. Ханну Райаниеми
9. Гравитация, нейтрино и Вселенная.Джон Арчибальд Уилер
[Гравитация. 3 тома. Джон Арчибальд Уилер, Ч.Мизнер, К.Торн]
10. История Древнего мира: от истоков цивилизации до падения Рима. Сьюзен Уайс Бауэр
[История Средневекового мира. От Константина до первых Крестовых походов. Сьюзен Уайс Бауэр]
[Охота на снарка. льюис кэрролл]

Ещё раз об этологии или Более жестокого правителя, чем вчерашний маргинал, трудно себе представить

olegchagin пишет в своём посте Более жестокого правителя, чем вчерашний маргинал, трудно себе представить:

«Фарид Закария в своей книге "Будущее свободы"* приводит пример:

Когда затонул "Титаник", среди спасшихся пассажиров первого класса было практически 100% женщин и детей.

Среди пассажиров второго класса процент женщин и детей достигал 80%.

А среди сброда, ехавшего в третьем классе, выжившими оказались одни мужчины, то есть самые сильные. Они, отталкивая женщин и детей, заняли спасительные шлюпки.

А что мы видим у Камерона в фильме "Титаник"? Всё наоборот! В кино именно богатые пассажиры хищно отталкивают женщин и детей на пути к шлюпкам. Почему Камерон снял неправду? Может быть, он социалист? Нет. Просто если бы Камерон снял, как было в действительности, зритель режиссеру бы не поверил: слишком уж въелась в кровь эта формула "бедные — бедненькие и добренькие, а богатые — злые, жадные хищники".

Между тем, этологи — специалисты по инстинктивному поведению животных — отмечают: буквальные подонки, то есть обитатели дна — социальные низы стаи или племени, субдоминантные особи, стоящие на самых нижних ступеньках иерархической лестницы, в личностном отношении представляют собой самых настоящих подонков. Они — худшие. И если зоологам путём различных обманных ухищрений удаётся сделать вчерашнего подонка доминантной особью, вожаком, кровью умывается вся стая.

Более жестокого правителя, чем вчерашний маргинал, трудно себе представить — и в животном мире, и в человеческом.»


Примечание:

[Spoiler (click to open)]* Полное название книги: «Будущее свободы: нелиберальная демократия в США и за их пределами»
(Москва, научно-издательский центр «Ладомир», 2004)

В Индии нет закона исключенного третьего. Там допускается пять правильных суждений.

Что-то в последнее время участились разговоры о правде, постправде, лжи, истине, Истине. Вот Бугаев перевёл в текст очень важное рассуждение Сергея Переслегина: Переслегин об истине в современном мире. А на мой непросвещённый взгляд великий философ запутался в трёх соснах. На мой взгляд можно говорить только об истине, а Истина - это смерть, Истина - это остановка движения, Истина - это догма, завладев правом на владение которой, некоторые идолопоклонники прольют потом реки крови.
Но кто я такой? Наброшу лучше несколько цитат из одной старой статьи другого менее известного философа.


------------------------------

Мы все, наследники средиземноморской цивилизации, склонны резко разводить свет и тьму, добро и зло. Свет — добро, тьма — зло, дух — свет — добро; материя — тьма — зло. Из этого логически следует вывод Мани: надо совершенно умертвить плоть и высвободить дух. Основные монотеистические религии осудили эту крайность — вопреки логике, следуя чутью истины, но логику они не переменили, и какие-то корешки манихейства можно проследить и в иудаизме, и в христианстве, и в исламе. Эти корешки заходят очень глубоко, в древние цивилизации, сложившиеся на краю пустыни, с резким переходом от возделанных полей к бесплодным пескам. И Аристотель только подвел итог, сформулировав закон исключенного третьего:

  • либо S есть Р,

  • либо S не есть Р;

  • третьего не дано.


Collapse )

Памятка человеку власти (из книги о Теории Власти) +коммент

По случаю возвращения Щеглова schegloff в ЖЖ, не лишне будет напомнить читателям о его книге и подсказать, что вы можете задать ему вопросы, которые давно хотели задать, но стеснялись спросить.

М. Хазин, С. Щеглов "Лестница в небо. Диалоги о власти, карьере и мировой элите"

Памятка человеку власти

Теперь вы знаете о Власти намного больше, чем несколькими часами[930] ранее, когда только открывали нашу книгу. Возможно, вы даже узнали о Власти так много, что прочитанное никак не хочет укладываться в голове, вызывая ощущение «там такое... такое... да что же это такое!». Чтобы помочь вам разложить по полочкам полученную информацию и быстрее выделить главное в нашей книге, мы повторим ее основные положения, сопроводив их хорошо запоминающимися афоризмами. Итак, памятка человеку Власти.

Что такое Власть

Властная группировка – это самое главное, о чем надо знать
Властная группировка – группа людей, связанных между собой отношением личной преданности (отношения, «прочнее супружеских и уж точно прочнее любовных») и действующая как единое целое (все добытые членами группы ресурсы поступают в распоряжение группировки). Благодаря этому властная группировка получает способность задействовать против других людей и групп все свои ресурсы, что в большинстве случаев (против одного человека или против недостаточно сплоченной и единой группы) позволяет навязать им свою волю.

Collapse )

Торгашев "Сильное мышление" (заключительная глава книги "ТЕОРИЯ СИЛЬНОГО МЫШЛЕНИЯ")

Торгашев предупреждает, что "благодаря" Гуглю его сайт изменил свой адрес:
https://sites.google.com/view/teoriasilnogomyslenia/ (вместо sites – теперь view). Ко всем перепостам в 2academy допишу об изменении адреса, а здесь для разогрева приведу заключительную главу книги Торгашева.


Сильное мышление – это, в-четвертых, модельное мышление. Сильное мышление исходит из относительности всех используемых моделей, из понимания неизбежности ограничений их применения. Сильное мышление опирается на зыбкие подвижные основания.

Слабое мышление опирается на твердую почву истин – "научных" или религиозных.

Сильное мышление – это, в-третьих, векторное мышление. Оно выявляет решение не внезапно в конце процесса мышления. Сильное мышление знает заранее, где расположена область ответа и постепенно ее сужает.

Слабое мышление скалярное, оно мечется по всем направлениям или выбирает одно наугад.

Сильное мышление – это, во-вторых, мышление системное. Оно видит объект или процесс на разных системных уровнях, связи между этими уровнями, ограничения, накладываемые одним уровнем на другой.

Слабое мышление – одноуровневое. Оно валит все факты в одну кучу.

Сильное мышление – это, во-первых, мышление диалектическое. Оно оперирует противоречиями, позволяющими видеть проблему с противоположных сторон.

Слабое мышление – одностороннее, чурающееся противоречия. Часто не достигающее даже формально-логического уровня, а просто перебирающее варианты.


Collapse )

О пользе диалектического подхода на примере революции в Китае

wwold в своём посте Чтобы понимать в чём странность русской революции 1917 года, то... рассказывает об одном эпизоде гражданской войны в Китае. Полезно почитать для противников диалектического мышления и противников вообще какого-либо мышления;-))

Ну, а в 1937 году на Мао нашло озарение (не без чтения волшебных марксистских манускриптов) - он осознал специфику диалектического подхода. Что к цели не обязательно ломиться напролом и расшибать себе лоб, если можно воспользоваться обходными путями.

Collapse )


Ну просто гениально;-)))

Щинников - МСК (ICC) Конфликторинг (от понимания конфликта к разрешению конфликта)

Ю. Чайковский "ПОЗНАВАТЕЛЬНЫЕ МОДЕЛИ"

Источник Знание-сила, 1993-04, с. 105-111

Моя задача в данной лекции — перебрать способы, с помощью которых научное сообщество пыталось понять окружающее, показать, как эти способы — модели познания — усложнялись и дополнялись одна другой, наконец определить, что собою представляет наиболее современная из моделей.

В ходе развития наук, как правило, меняются наборы фактов и теорий, однако остаются неизменными одни и те же темы (например, атомизм, эволюционизм). Это означает, что объясняющие схемы разных эпох и школ можно выстроить в ряды (ряд атомистических схем физики, ряд эволюционных объяснений появления жизни и т. д.). Этих рядов много (в одной лишь физике Холтон нашел несколько десятков тем), поэтому для общей ориентации в развитии науки надо в самих этих рядах вновь искать инварианты — макротемы, общие для различных научных дисциплин. Такова, например, тема эволюции (простых форм — в сложные и однообразных множеств — в разнообразные).

Если макротема носит общенаучный характер и включает в себя моделирование, то есть объясняет целый ряд феноменов через их сопоставление с каким-то исходным феноменом, который более понятен,— это познавательная модель. Познавательная модель служит в качестве способа упорядочения и истолкования конкретного материала, причем способ этот оказывается общим для ученых самых разных специальностей и убеждений. Тем самым познавательная модель служит важной характеристикой эпохи. Термин «познавательная модель» предложил в 1980 году А. П. Огурцов, проиллюстрировав его двумя из них: схоластической и механической; мне удалось выявить пять таких моделей, характерных для наук Нового времени (хотя в какой-то мере и присутствующих в более ранних формах знания).

Перечислим эти пять моделей, имея в виду, что в каждую эпоху обычно господствуют одна-две. образующие ядро познавательных средств эпохи, тогда как остальные модели составляют в это время периферию познания. При этом каждой познавательной модели соответствуют свои взгляды на природу, в том числе — свой технократизм и своя экология.


Схоластическая познавательная модель

[Spoiler (click to open)]Для этой модели характерно видеть природу как текст, который надо уметь правильно прочесть, или как шифр, который надо разгадать. Для европейской науки Нового времени эта модель была исходной: обращаясь от книжного знания средневековья к наблюдательному, натурфилософы, естественно, поначалу видели в природе текст, какого не найти в книгах. Авторитет откровения («В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог») сменялся откровением наблюдения. Так, Парацельс около 1530 года писал: «Кто хочет изучить природу... тот должен пройти ее книги собственными ногами»; «Что ни страна, то лист. Таков Кодекс природы». И через сто лет, когда схоластическая модель уже уходила из науки, уступая место механической, великий Галилей все же рассуждал о «двух священных книгах», одна из которых — Откровение, а другая — Книга природы, написанная языком математики. А еще через полвека Сваммердам назвал свою зоологию «Библией природы».

Со схоластической моделью в науку пришло такое фундаментальное понятие как закон природы, который первоначально понимался именно как закон (предписание правителя, обязательное для всех подданных). Как замена непосредственных конкретных распоряжений вождя на общий для всех закон знаменовала рождение государства, так и рождение науки было ознаменовано
осознанием наличия закона природы, общего для всех явлений данного класса.

В рамках этой модели разумное отношение к природе выступает как исполнение божественных предписаний, которые надо лишь верно понять. Здесь книга природы читалась не сама по себе, а в контексте Откровения, где человек ясно и недвусмысленно назван господином природы. Существует обширная литература, обсуждающая вопрос о том, следует ли понимать эту позицию Откровения как конструктивную (хороший хозяин заботится о слугах) или как деструктивную (хозяин думает только о своем благе), но, по-видимому, все признают, что западное (христианское) мировоззрение, выросшее из греко-иудейской традиции, относится к природе прагматически в отличие от многих других мировоззрений, где человек рассматривается как часть природы. Грубо говоря, Запад поставил цель покорить природу тогда, когда остальной мир еще пытался вписаться в нее. И никто не спорит с тем, что стремление покорить природу привело мир к нынешнему глобальному кризису.

Можно согласиться с Р. Атфилдом, что нельзя прямо выводить наши нынешние проблемы из древних текстов, что тексты обычно лишь задним числом привлекаются для обоснования действий. Однако для нашей темы важно подчеркнуть, что существует сама идея видеть в сакральных текстах первопричину житейских проблем, так как данная идея — одно из проявлений схоластической модели.

В XVIII веке эта модель ушла на периферию науки и в течение двухсот лет была едва заметна, проявляясь в основном в форме морализирующих заявлений. Например, профессор биологии Дм. Кайгородов писал: в тех случаях, «...когда человек прежде времени прекращает жизнь дерева — для удовлетворения своих насущных потребностей,— он не делает ничего несправедливого
по отношению к дереву и его матери-природе, потому что разумное пользование дарами природы составляет неотъемлемое право человека, дарованное ему от Бога». Для Кайгородова, как видим, «насущное» было и «разумным» и даже «справедливым», причем в качестве единственного обоснования он привлек «дарованное право» (а вовсе не способность природы восстановить нанесенный ей человеком ущерб, как предпочитают говорить нынешние биологи). Для нас позиция Кайгородова выглядит технократической, хотя сам он, как и его современники, считал ее защитой природы. Заметим, что до сих пор основная часть лесоповала оправдывается только «насущными потребностями».

В XX веке схоластическая модель вновь оказалась господствующей — в генетике, где вся жизнь организма рассматривается как реализация текста ДНК. Модельный характер такого взгляда на жизнь до сих пор ускользает от большинства, хотя еще на заре молекулярной генетики зоолог Поль Вентребер указывал, что ген — всего лишь «продукт, сотворенный живой материей, ее делегат в хромосомах,., сохраняемый и используемый, где и когда понадобится». Сейчас правота этих слов стала очевидной. Основной порок схоластической модели — расчленяющий характер познания: как текст познается через буквы, так природные объекты — через их элементы, признаки, код.



Механическая познавательная модель

[Spoiler (click to open)]Сторонники этой модели трактовали и общество, и природу как машину, прежде всего — как часы. Началось это с физики Декарта, где мир был описан как взаимодействие частиц, притертых друг к другу, словно шестеренки одного механизма. В XVII веке эта модель стала вытеснять схоластическую, а к концу XVIII века породила мировоззрение, известное как «Лапласов детерминизм». В отношении к природе была продолжена и развита прежняя тенденция покорения, но ее оправданием служила теперь не Божья воля, а идея прогресса, ставшая господствующей в эпоху Просвещения.

Прогресс понимался как движение, подобное движению машины, которое можно понять и предсказать и которое, следовательно, можно сознательно направлять. Идеалом правления стала «просвещенная монархия», и к природе человек должен был, согласно механическому мировоззрению, относиться, как просвещенный монарх относится к своим подданным. Древняя (общая для всех
цивилизаций) идея мудрого царя была подновлена в том смысле, что правитель выступал теперь не как «божий лейтенант», а как распорядитель накопленного человеческого опыта. Технократизм, как раз в эту эпоху воцарившийся, стал опираться на науку, которая выступала как поставщик новых инструментов.

Возникла и своя охрана природы: например, массовое уничтожение лесов (для нужд металлургии) способствовало как разработке законов (иногда нелепо жестоких) по охране лесов от незаконной вырубки, так и массовым лесопосадкам. Ни то, ни другое цели не достигло; удобные леса в основном погибли (а оставшиеся были спасены не столько природоохранными мерами, сколько переходом металлургии на каменный уголь, оказавшийся более дешевым вследствие прогресса горного дела). Это несоответствие целей и средств очень характерно для механического миропонимания.

Как до нее схоластическая, эта модель ушла на периферию познания (в начале XX века), но вскоре она вновь воцарилась, и притом в ужасной форме, в СССР, когда здесь возник и стал осуществляться «сталинский план преобразования природы». Затронула эта идеология и другие страны: напомню хотя бы, что крупнейшее в мире водохранилище создано в маленькой Гане, где оно перекосило всю природу и хозяйство. При этом всюду «преобразование природы» носило и носит преимущественно механический характер: комплекс мероприятий априори объявляется прогрессивным, а все их отрицательные эффекты либо игнорируются, либо дается обещание преодолеть их посредством отдельных защитных мероприятий (каждое из которых тоже объявляется прогрессивным априори).

Новейший механицизм страшен тем, что не хочет видеть опасности гибели планеты. Если все прежние кризисы были преодолены, то якобы будет преодолен и нынешний; наука найдет выход из любой трудности — такова идеология нынешних сторонников научно-технического прогресса. Они составляют на сегодня подавляющее большинство населения, в том числе и ученых. Остается только заметить, что ни один прежний экологический кризис не был, насколько мне известно, преодолен; попавшие в кризис цивилизации прошлого гибли (Месопотамия, Египет, Греция и Рим, Центральная Америка) и замещались новыми этносами. Нынешний кризис глобален, поэтому новому этносу взяться будет, вероятно, неоткуда.



Статистическая познавательная модель

[Spoiler (click to open)]Хотя в начале XIX века современники Лапласа и были уверены, что мир есть механизм, но в это время науку завоевывала уже третья модель. Родилась она еще в XV веке, вместе с идеей бухгалтерского баланса, когда нормальное ведение дел стали трактовать как равенство кредита и дебета. Существенно, что бухгалтерский баланс есть понятие мысленное — он соблюдается (при отсутствии ошибок записи) всегда, независимо от того, как дела идут фактически (разоряется банк или богатеет). Однако постепенно этот формальный прием контроля правильности записей преобразился в новое понимание мира (и общества, и природы) как совокупности балансов. Это и есть статистическая модель.

Первично понятие баланса (от латинского bilanx — «чашечные весы») было чисто механическим, и развитие его привело в физике к принципам сохранения. Статистическим инструментом баланс стал тогда, когда, образно говоря, исследователь перестал интересоваться детальным содержимым чашек весов, когда стала законной любая процедура, приводящая к выравниванию стрелки весов. Сперва это произошло в бухгалтерии, затем — в естествознании и других науках (баланс природы, торговый баланс в экономике, равновесие властей в политологии и т. п.). Если килограммовая гиря уравновешивает сто образцов, то средний вес образца равен 10 граммам,— такова первая статистическая процедура.

Наиболее для нас важно понятие баланса природы, ибо с его помощью охрану природы стали понемногу понимать не как исполнение чьих-то заповедей или охрану чьих-то нрав, а как сохранение равновесия. Если численность какого-то дикого стада увеличивается в среднем на сто особей в год, то человек вправе изымать из него ежегодно не более этого количества,— такова статистическая идеология.

Отметим, что баланс природы — такая же абстракция, как бухгалтерский баланс: замкнутые круговороты по каждому элементу, о которых так уверенно писал В. И. Вернадский, в действительности оказались не циклами, а спиралями. Чтобы свести здесь баланс, надо учесть поступление ископаемых в биосферу и уход веществ из биосферы в осадочные породы. Более того, именно
несбалансированность биосферы — необходимый фактор экосистемной эволюции. Однако в тех случаях, когда несбалансированность мала (каждый шаг спирали—почти цикл), балансовая модель удобна.

Статистическая модель стала господствовать с того времени, когда баланс стали трактовать как результат игры разнородных случайностей, то есть когда в 1859 году одновременно выступили Чарлз Дарвин (со статистическим учением о микроэволюции), Джеймс Максвелл (со статистической теорией газов) и Герберт Спенсер (со статистическим пониманием сложных систем — организма и государства как «общественного организма»), В начале XX века говорили уже о «статистическом мировоззрении»; тогда Э. Борель предлагал даже гравитацию трактовать как статистику столкновений гипотетических частиц.

В статистической модели равновесие исходно, а движение трактуется как отклонение от равновесия и переход от одного равновесия к другому. Поэтому спасение из кризиса тоже легче всего усматривается в форме поиска утраченного равновесия. Такова концепция «нулевого роста», которую поддерживают те ученые, которые видят единственный путь спасения человечества в прекращении роста экономики и населения. Однако и технократизм пользуется балансами: например, часто высказывается идея, что природа не способна прокормить растущее человечество и что поэтому ее надо заменить искусственными сбалансированными системами жизнеобеспечения.



Системная познавательная модель

[Spoiler (click to open)]В этой модели природа, как и общество, уподобляется организму, то есть трактуется как нечто целое и целесообразное, как единая система, а организм часто трактуется как система автоматической регуляции. Если методологические установки, связанные с тремя первыми моделями, сравнительно ясны — разгадать код, выявить механизм и описывающие его уравнения, составить баланс однородных величин и вычислить их среднее,— то системный подход гораздо более расплывчат: целостность легко констатировать, но трудно эксплицировать. И естественно, что поначалу системность пытались описать в терминах, близких идее баланса, той идее, что некогда связала механический и статистический подходы. Теоретики (Спенсер и другие) поначалу пришли к простому пониманию системы как объекта, обеспечивающего какой-либо" баланс; простейшей системой оказываются те же весы с разновесами. Однако система обычно для чего-то предназначена — можно уравновесить и пустые весы, но это интересно лишь как подготовка к взвешиванию. Целевая функция естественно формализуется как экстремизация (максимизация, минимизация) какой-то важной величины.

Именно экстремальная идея (а не атомизм и другие более частные концепции) может рассматриваться как одна из объединяющих физические знания в единую систему. Вариационные принципы позволяют единым образом вывести основные уравнения механики, электродинамики, квантовой теории и термодинамики, поэтому вполне естественно желание придать экстремальную форму и другим фундаментальным научным положениям, например считать естественный отбор, вслед за Спенсером, выживанием максимально приспособленного. Идея оптимальности организмов детально разрабатывалась в XVII—XVIII веках в рамках «баланса природы» религиозными биологами, но не выдержала критики с позиций разнообразия.

Так, выживанием приспособленнейшего многие объясняли оптимальность наблюдаемых биологических форм — пчелиных сот, раковин моллюсков и т. д. Однако для биологических форм характерно огромное разнообразие, в котором примеры оптимальных конструкций буквально тонут. Рядом с экономными сотами медоносной пчелы другие пчелы и шмели строят самые нелепые соты, что не мешает им существовать и на что критики указывали еще Дарвину.

Словом, идею оптимизации нельзя положить в основу понимания системности. Вряд ли можно в нашем случае использовать для этого и идею цели, поскольку мы не знаем, что такое цель природы как целого, а обычно упоминаемые цели отдельного организма (увеличить биомассу, оставить потомство и т. д.) вряд ли приложимы к природе как целому. Более того, понятие цели скорее объединяет организм и механизм.

Специфику системности многие видят в обратной связи: часы не могут сами поддерживать точность своего хода (нужен оператор), тогда как авторегулятор может (хотя уровень регулируемого параметра тоже устанавливает оператор), а организм сам (без оператора) достигает гомеостаза. Это — кибернетический взгляд на систему, идущий от механической модели, минуя статистическую. Он не дает ничего для понимания феномена развития. Оно требует органического взгляда на системы, при котором способность к развитию выступает как первичное свойство объекта (организма). Системные феномены имеют общий характер, то есть во многом независимы от конкретной природы элементов, из которых системы состоят. Понимание этой общности привело к возрождению старых натурфилософских схем, в которых мир трактуют как организм, а его части — как органы. Наиболее известны следующие схемы: «Гея» (Джеймс Лавлок) и «эмерджентная парадигма эволюции» (Эрих Янч) — концепции, рассматривающие Землю (или ее биосферу) в качестве более или менее сознательного индивида. Например, богатая кислородом атмосфера рассматривается как специальное приспособление для царства животных, а сами животные — как нервная система Геи.

Через всю книгу Янча проходит мысль: саморазвитие противоположно идее баланса, поэтому надо отказаться от привычного метода рассуждений, когда исходным состоянием было равновесие, а развитие выступает как отклонение от равновесия. Янч видел здесь необходимость коренной ломки всей западной философской традиции.

Для нашей же темы важно понимать, что аналогия биосферы с организмом как авторегулятором не вызывает сомнений, но и не дает интересных результатов; наоборот, понимание биосферы как саморазвивающегося сознательного организма в общем противоречит нынешнему научному мировоззрению, зато именно оно может дать что-то новое. Не будем обсуждать, насколько такая модель соответствует фактам, для нашей темы достаточно того, что она широко известна, а, следовательно, помогает многим осмысливать глобальные проблемы. Замечу только, что системность, как и другие взгляды, может быть и технократичной, и экологичной: глобальный организм можно рассматривать как постоянно растущий на потребу растущему человечеству, а можно, наоборот, определить предельные размеры человечества как органа этого организма. Первую позицию достаточно хорошо отражает концепция «устойчивого развития» Международной комиссии ООН по окружающей среде и развитию («Комиссия Брундтланд» — по имени ее председательницы, бывшего премьер-министра Норвегии), в докладе которой на первой странице записано: «Из космоса мы можем наблюдать и изучать Землю как организм, благополучие которого зависит от благополучия всех его составных частей. Мы способны согласовать деятельность человека с законами природы и добиться всеобщего процветания». Выводы огромного доклада прямо противоположны концепции «пределов роста», выдвинутой в семидесятые годы Римским клубом, работы которого, однако, не упомянуты и аргументы которого не рассмотрены.

Вторую позицию защищают сторонники Геи. Крайний ее вариант ясно выразил Лавлок: Гея сможет обойтись без людей, она переживет даже «ядерную зиму», от которой оправится, как от ампутации.



Диатропическая познавательная модель

[Spoiler (click to open)]Можно уверенно сказать, что наука понемногу переориентируется с механико-статистического понимания мира на системное, и это хорошо хотя бы потому, что обратная связь помогает избегать взрывоопасных ситуаций. Если бы нынешний глобальный кризис был настолько простым, что допускал выявление всех критических параметров и тех контуров обратной связи, которыми эти параметры контролируются, то возможно, что теорию выхода из кризиса и удалось бы сформулировать в системных терминах. Однако кризис всеобъемлющ и слишком быстро нарастает. Более того, вряд ли здесь вообще существует решение, понимаемое в привычных научных терминах, то есть совокупность всеобщих однозначных предписаний. Решение следует выразить языком разнообразия.

Более десяти лет назад, в 1981 году, французский социолог и политэкономист Жак Аттали задумал «другой язык для разговора о мире, с другим критерием истины». Хотя вопросы экологии были на периферии его мысли, однако его взгляды близки нашей теме и могут быть названы социальной диатропикой. По Аттали, «будущее блуждает не между планом и рынком, не между частной и государственной собственностью, а между насилием и свободой», которую он трактует как разнообразие, как множественный порядок, как отказ от идеологии полезности в пользу эстетического начала. Здесь истина не носит логического (причинного) характера, так что надо «принять искусство как средство познания, как форму истины».

Сам по себе этот взгляд на мир не нов — в связи с ним можно указать на Лейбница и, еще ранее, на схоласта Ф. Суареса, однако именно Аттали предложил его в той форме, какую можно назвать познавательной моделью,— он противопоставил его «Ньютонову мышлению» и «Гиббсову мышлению», то есть механической и статистической моделям.

Диатропическая познавательная модель видит природу как сад, как ярмарку; эти понятия надо отличать от таких чисто функциональных понятий, как огород и рынок. Кроме практической пользы, сад являет собой еще и эстетическое единство, а ярмарка — не только место торговли, ной средство общения, и праздник. Хотя каждого цветка сада, каждого участника ярмарки может и не быть (и сад, и ярмарка смогут выполнять свои функции без них), однако каждый элемент множества вносит свой вклад в разнообразие, без него неполное. Моделируя природу ярмаркой, мы видим в природе не инструмент (часы, весы, авторегулятор), а общество.

В рамках диатропической модели можно задать новые для науки вопросы. Почему «простая функция может выполняться чрезвычайно разнообразными органами, а на один и тот же тип органов могут быть возложены самые разнообразные функции»? Почему разнообразие видов мелких организмов может значительно превосходить разнообразие условий их обитания, а может значительно уступать ему? Так, в одном только роде мух дрозофилла более тысячи видов (всего мух около пяти тысяч видов), тогда как вездесущая бактерия — кишечная палочка эшерихия — являет один-единственный вид (других видов в роде эшерихия нет).

С похожих вопросов начал свои эволюционные размышления молодой Дарвин, причем его умозрительное решение было по форме функциональным: различия целиком определяются условиями жизни, как нынешними, так и прошлыми. В действительности обнаружить соответствие между разнообразием организмов и разнообразием их условий жизни не удалось, хотя некоторое соответствие каждого организма его среде почти всегда очевидно. Это «почти», равно как и это несоответствие, и явились причиной, заставившей обратиться к пятой модели.



Взаимосвязь моделей

[Spoiler (click to open)]Хотя диатропическая модель едва начинает входить в научное понимание мира, однако сама она очень стара, старше, чем наука. Легко видеть, что языческий мир, в котором каждое божество ответственно за свою особую функцию в природном или общественном порядке, более диатропичен, чем позднейшее изобретение человеческого ума — монотеистический мир. Однако схоластическая (первая научная) модель вовсе не пришла на смену примитивной диатропической: когда схоласты пожелали толковать природу как текст, в обществе господствовало нерасчлененное на символы почитание (и даже обожествление) природы. Если говорить о тогдашней познавательной модели (хотя познание тогда, до Высокого средневековья, было на далекой периферии сознания), то лучше всего будет сказать, что господствовала нулевая познавательная модель, трактовавшая природу как храм. Ее уместно назвать религиозной (или этико-эстетической).

В любой эпохе можно найти черты всех познавательных моделей, но в науке они одновременно не господствуют. Легко увидеть в средние века смену нулевой модели на первую, а в Новое время (XVII век) — первой на вторую; Возрождение (XV—XVI века) дает гораздо более пеструю картину. Далее я буду следовать той концепции, согласно которой наука Нового времени в основном развивала традиции Высокого средневековья, а не Возрождения. Дав очень много для стимуляции научной мысли, титаны Возрождения, однако, не смогли создать науку в нашем понимании, поскольку пренебрегли схоластической (университет) и балансовой (банк) традициями. Особенно пострадала система средневековых банков, рухнувшая в XVI веке по всей Европе и возродившаяся в XVII—XVIII веках на совсем других основаниях.

В наши дни, напоминающие Возрождение,— так же рушатся прежние идеалы и так же разнообразен набор идеалов, вновь предлагаемых,— уместно проследить судьбу некоторых «вечных» споров. Так, основоположник геологии и металлургии Агрикола писал в 1550 году: «...Противники горного дела аргументируют тем, что, дескать, рытьем руд опустошаются поля», «вырубаются леса и рощи, ибо... без конца требуется дерево», «разгоняются птицы и звери», «промывка руд, отравляя ручьи и реки, убивает или прогоняет рыбу»; так что жители этих мест «испытывают чрезвычайные трудности». Автор ничего не смог возразить против отравления вод, а об остальных бедах выразился в том духе, что доходы от рудников «возмещают ущерб, который терпят местные жители». Это был чисто статистический подход к природе: ущерб якобы можно измерить деньгами и вознаградить, причем автору неважно, что разорятся одни, а обогатятся другие.

За последующие 440 лет взгляды общества на эти проблемы изменились мало, так что спор технократов с экологами— типичная «тема» в смысле Холтона. В частности, по-прежнему технократы оправдывают разрушение природы выгодами, которые, будучи измерены деньгами, якобы превышают наносимый природе ущерб. «При этом не будет иметь значения, кто именно обладает правом собственности — скажем, фермеры на чистый воздух или хозяин фабрики на его загрязнение. Участник, способный извлечь из обладания правом большую выгоду, просто выкупит его у того, для кого оно представляет меньшую ценность»,— так излагает Р. Капелюшников (1991 год) мысль Роналда Коуза, нобелевского лауреата по экономике.

Идея баланса, вроде бы призванная сохранить природу, на деле легко оправдывает ее разрушение, ибо формальный баланс можно найти почти в любом процессе.

В трудах времен Агриколы можно найти элементы всех познавательных моделей, но не сами модели. Наоборот, в XVII веке, начиная с Декарта, мы видим четкую механическую модель с элементами статистической, причем последняя понемногу в течение двухсот лет завоевывала ученый мир и стала господствующей в середине XIX века (А. Кетле, Дарвин, Максвелл, отчасти Маркс). Каждая модель, сменяя предшествующую, много заимствует у нее, так что их часто путают. Например, часто говорят, что дарвинизм — механическая модель эволюции, тогда как мутация — понятие схоластическое, поскольку смена буквы генетического текста рассматривается как первопричина эволюционного изменения организма, а естественный отбор — понятие статистическое.

Однако сходство соседних по времени моделей достаточно понятно и очевидно. Интересно другое: поскольку новая модель отрицает что-то, признанное прежде, то она выступает как отрицание отрицания еще более старой модели. Так, вторая модель, будучи отрицанием отрицания нулевой, заимствует у нее идею целостности, и то же мы видим при переходе от второй к четвертой, хотя в нулевой целостность понимается эстетически, во второй механически (каждая деталь определяется своим положением в механизме), а в четвертой регуляторно (каждый параметр должен быть близок к норме, обеспечивающей гомеостаз).

Столь же важно сходство трех нечетных моделей. Третья заимствует у первой расчленяющий характер познания, основанного на символах (буквах, словах, признаках), и нечто сходное мы видим в пятой: по Мейену, архетип состоит из меронов (хоть мероны и не символы, но они — тоже результат расчленения). Еще важнее, что диатропика заимствует у статистики понятия ряда и тенденции; но если третья модель всюду ищет баланс и усреднение, то пятая (диатропическая) —сопоставление и обобщение. Через обобщение мы тоже приходим к целостности, но не к жесткой функциональной целостности четвертой модели, а скорее к интуитивной целостности нулевой модели. Тут следует вспомнить призыв Аттали принять искусство как средство познания.

Если вспомнить, что исторически диатропика первобытных идолов предшествовала эстетике храма, то пятая модель как бы начинает и завершает развитие наук в том аспекте, который формализован с помощью понятия познавательной модели. Если окажется, что других моделей в науках нет, то шестерка моделей как бы замыкается в кольцо: с осознанием диатропической модели мы приходим к тому взгляду на мир, какой был общепринят до рождения естествознания. В таком случае мы вправе ожидать возрождения эстетического понимания природы в качестве общего для всех или хотя бы для большинства, а не только «зеленых». В этом состоит моя надежда на спасение природы (это — диатропический прогноз).

Кроме того, пятая модель видится мне как завершающая потому, что она по самой своей природе плюралистична, то есть предполагает не вытеснение предыдущих, а объединение с ними. Тем самым противоборство познавательных моделей вроде бы должно кончиться. Всякая модель — упрощение, и чтобы спасти природу, лучше всего трактовать ее именно как природу, а не пытаться свести ее к модельным объектам. Даже модное сейчас представление биосферы как единого организма — не более чем модель. Пусть научное познание и не в силах понимать природу, не упрощая ее, но можно надеяться, что взаимодействие познавательных моделей даст больше, чем прежнее господство сменяющих друг друга моделей.


Однако, даже в рамках названных выше шести моделей можно увидеть больше, чем с помощью обычной до сих пор бинарной схемы, согласно которой механическая картина мира уступает место органической. Ведь любой ряд — более содержательное понятие, чем бинарная оппозиция.